История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье
Извержение Везувия, уже само по себе столь губительное, повлекло за собой ещё одно бедствие. Пепел, покрывший всю округу, смешиваясь с воздухом, испортил телесное здоровье людей и вызвал такую сильную чуму, что в течение долгого времени в Риме ежедневно умирало по десять тысяч человек.
Такие великие бедствия не могли не тронуть сердца Тита. Он воспринял их не просто как правитель, но как отец и не жалел ни забот, ни расходов, чтобы облегчить страдания. В отношении болезни все, что могло служить профилактикой или лечением, было разыскано и применено по его приказам. Для возмещения ущерба, понесенного побережьем Кампании, он выделил значительные средства, в частности, имущество тех, кто погиб во время пожара, не оставив наследников, и чьи владения, следовательно, отошли в казну. Он поручил двум консулярам [высокопоставленным чиновникам] детальную разработку мер и подходящих мероприятий для помощи этому несчастному краю; и желая ускорить помощь своим присутствием, лично отправился туда в следующем году.
Во время этого путешествия в Риме случилось новое бедствие. В городе вспыхнул пожар необычайной силы, который длился три дня и три ночи. Он уничтожил несколько общественных зданий, в том числе Пантеон, библиотеку Октавии и Капитолий, который только что был восстановлен. Само собой разумеется, бесчисленное количество частных домов также пострадало. Но Тит, с великодушием, достойным высочайших похвал, объявил в публично выставленном указе, что все убытки берет на свой счет. Он посвятил храмам и общественным работам все украшения своих загородных вилл и назначил римских всадников [представителей сословия всадников] для возмещения частных убытков и восстановления домов. Он так ревностно стремился к этой славе, что хотел оставить ее исключительно за собой, и отказался от даров, которые предлагали ему города, цари и даже богатые частные лица, чтобы уменьшить бремя столь огромных расходов. Но бережливость – весьма плодотворный ресурс для государя, и именно из этого источника Тит черпал средства не только для нужд государства, но и для увеселений народа.
Известно, что у римлян зрелища были делом чрезвычайно важным и одним из инструментов политики императоров. Тит завершил амфитеатр, начатый его отцом, и, освятив это сооружение вместе с примыкавшими к нему банями, устроил игры с великолепием, не уступавшим ни одному из его предшественников. Амфитеатр был величественным сооружением, которое Марциал, не колеблясь, ставит выше пирамид и других чудес, восхваляемых в глубокой древности; и его руины, сохранившиеся до сих пор в Риме, как я уже отмечал, вполне подтверждают это мнение. Даже выбор места, где он был построен, имел нечто народное. Для амфитеатра и бань использовали часть земли, которую Нерон включил в свой дворец. «Таким образом, – говорит Марциал, – Рим был возвращен самому себе, и то, что служило усладе тирана, благодаря благодеянию Веспасиана, отца и сына, стало развлечением граждан».
Игры, устроенные по этому поводу, длились сто дней и включали всевозможные зрелища, которые только можно было показать в амфитеатре: бои гладиаторов, схватки диких зверей, сухопутные и морские сражения. В один только день было убито пять тысяч лесных животных. Устраивали бои журавлей между собой, слонов. Одна женщина сразилась со львом и убила его. То же место, попеременно наполняемое водой и осушаемое, то представляло флоты, то сухопутные войска, которые, под именем народов, некогда знаменитых своими войнами – корцирян и коринфян, сиракузян и афинян, – возобновляли картины битв, описанных Фукидидом.
К этим развлечениям, рассчитанным лишь на зрелище, Тит добавил игру, интересную своей выгодой, а именно лотерею, подобную той, о которой я упоминал при Нероне, состоявшую из маленьких шариков, каждый с надписью, которые бросали в толпу. Тот, кто ловил такой шарик, становился обладателем выигрышного билета, по которому можно было получить плату в специально устроенной для этого конторе; и в зависимости от выпавшего жребия он получал либо съестные припасы, либо одежду, либо даже серебряную и золотую посуду, а также лошадей, скот или рабов.
Рассказывают, что в последний день этих столь великолепных и исключительно увеселительных зрелищ Тит горько заплакал перед всем народом; и историки, кажется, хотят представить эти слезы как предзнаменование его скорой смерти. Но им следовало бы скорее указать их причину.
Вскоре после этого он отправился в землю сабинян, откуда происходил его род, и Светоний замечает, что при отъезде он был несколько печален. Суеверие стало причиной его грусти. Он видел дурное предзнаменование в двух совершенно простых и естественных событиях: ударе грома при ясном небе и бегстве жертвенного животного, которое он собирался заклать. Этот принц, как и его отец, верил в глупости гаданий и астрологии; и Светоний [9] сообщает, что когда он помиловал двух патрициев, замышлявших против него заговор, то, изучив их гороскопы, предупредил их, что их ждет великая опасность, но в будущем и от другого человека.
Хотя расстояние от Рима до Риети едва ли превышает двенадцать наших лье [около 48 км], Тит разделил его на два дня пути, и на первой остановке у него началась лихорадка. Тем не менее он продолжил путь и, чувствуя, что болезнь усиливается, открыл носилки и, взглянув на небо, с горечью воскликнул, что ему суждено умереть, не заслужив этого. «Ибо, – добавил он, – мне не в чем упрекнуть себя в жизни, кроме одного поступка». Возможно, он говорил правду, если судить лишь по человеческой честности, отвлекаясь от беспутств его юности. Но он не понимал, что можно быть невиновным перед людьми, но весьма виновным перед Богом, и что помимо обязанностей по отношению к ближним, есть иной, высший порядок обязанностей, относящихся к Верховному Существу, которые должны служить основой всякой истинной добродетели.
Неизвестно, в чем состояла та единственная вина, в которой Тит признавал себя виновным. Некоторые предполагали, что он имел в виду преступную связь с Домицией, своей невесткой. Однако Светоний опровергает это подозрение свидетельством самой Домиции, которая постоянно отрицала этот факт и, будучи женщиной с характером, несомненно гордилась бы им, будь он правдой. Дион, не слишком удачливый в догадках, склоняется к тому, что умирающий император упрекал себя в чрезмерной снисходительности к брату и раскаивался в том, что, обнаружив его виновным в покушениях на свою жизнь, не предал его смерти и тем не избавил империю от того, кто должен был стать ее бичом. Но, следуя мудрому замечанию г-на де Тиллемона, даже сам Нерон не стал бы упрекать себя в преступлении за то, что простил брата. Признаемся в неведении относительно того, что нам ни невозможно, ни особенно важно знать.
Его болезнь была недолгой. Плутарх записал со слов врачей, лечивших Тита, что изначально недуг не был серьезным, но сам принц усугубил его, приняв ванну, к которой привычка сделала для него необходимостью. Многие полагали, что он был отравлен своим братом, и это подозрение вполне соответствует натуре Домициана, который слишком явно доказал свою способность к величайшим преступлениям. Добавляют также, что, поскольку Тит умирал недостаточно быстро, Домициан под предлогом необходимости охлаждения при болезни велел поместить его в чан, наполненный снегом, и что, пока его брат еще дышал, он во весь опор помчался в Рим, чтобы преторианцы признали и приветствовали его как императора. Все эти факты нельзя отвергать как неправдоподобные, но удивляет, что Светоний не упоминает о них вовсе.
Тит умер 13 сентября в том же загородном доме, что и его отец, близ Риети, на сорок первом
